Режиссер Сергей Соловьев, выпускающий в прокат многострадальную экранизацию «Анны Карениной», в интервью «Знакам» сообщил, что на свете все бывает хорошо, и попросил считать его почти болваном.

— Я только сейчас понял, что в вашей «Черной розе – эмблеме печали» уйма пересечений с «Анной Карениной»: вуалька, чужой ребенок, благородный мужчина, который его усыновляет. Вы о чем-то таком думали, когда эти фильмы снимали?

— Вы знаете, вот так логично – нет, не думал. Так логично, что дай-ка я сочиню такую колоссальную аналогию с «Черной розой»… По-видимому, что-то такое в башке сидит, что дает о себе знать в виде тех или иных построений. На самом деле, вот если говорить о том, что такое «Анна Каренина», то это последняя часть трилогии. «Асса», «Асса-2» и «Анна Каренина» — это абсолютно такая, ну действительно трилогия. Сейчас в Москве, в Питере, нашлись очень правильные прокатчики, которые вот так показывают картины.

— А почему это все только в трех кинотеатрах идет?

— Сейчас очень много предложений, приглашений. Просто не очень хочется вышвыривать «Анну Каренину» в так называемый коммерческий прокат. Я думаю, за этими пойдут другие. В каждом кинотеатре она идет два с лишним месяца.

— Вы работаете по старой голливудской схеме, когда хороший фильм сначала выходил в трех залах, потом – в десяти, и так постепенно захватывал Америку.

— Да-да, поэтому у меня никогда не было никаких волнений, когда прокатчики говорили: «Нет, никто не знает, кто такая Анна Каренина! Мы не можем это прокатать, потому что сначала нужно людям объяснить, кто она такая!» Я это слушал без особого трагизма и желания удариться головой в стенку самому или ударить головой в стенку прокатчика.

— Вы как относитесь к своим фильмам – сняли и отпустили?

— Нет, я к ним отношусь, как к таким зависимым от меня во многом субстанциям. «Хотите – ходите, хотите – нет, наплевать» — этого нет. Поэтому я и мой сын Дмитрий – мы сами занимаемся рекламой. Мы никому не отдаем рекламные плакаты, фотографии.

— «Анну Каренину» можно было как фильм «Адмирал» разрекламировать.

— Тут другая какая-то странная реклама – вот сейчас, например, в «Пионере», в хорошем престижном элитном кинотеатре, на «Анну Каренину» ну просто невозможно попасть. Там в проходах лежали подушки – если кто-то устал смотреть, можно было прилечь. Вот они сейчас продают подушки на «Анну Каренину».

— Вы это чем объясняете?

— Я даже не знаю. Каким-то совпадением объясняю. Я же для себя тоже не могу понять, почему я снимал «Анну Каренину», а не «Хаджи-Мурата». Не то что я просчитал: «О, «Хаджи-Мурат» — это чеченская тема актуальная сейчас, вот это будет как раз». Человек ничего такого не думает. Я понимал, что по какой-то причине, мне самому не очень ясной, мне обязательно надо снять «Анну Каренину». А когда над ней нависали тысячи угроз со всех сторон, и все объясняли мне, что я занимаюсь какой-то дурью необъяснимой в тот момент, когда в кинотеатры ходит молодежь, а она хочет есть попкорн и с удовольствием вкушать прелести нового мира – ничего, кроме злобы и упорства, во мне это не вызывало. И когда в очередной раз «Анну Каренину» закрыли, я вдруг понял, что нельзя, чтобы снятый материал исчез. И я сел и очень быстро написал вторую «Ассу». И вот благодарность моя Ханты-Мансийску, в котором мы делаем фестиваль «Дух огня» — тогда нефть стоила хорошо, как сейчас, и они нашли возможность дать мне денег на вторую «Ассу». Пока мы ее снимали, опять нарисовалась «Анна Каренина». И были такие дни страшные в моей жизни, когда я одновременно снимал две картины. Я приезжал на площадку, и по лицу оператора определял, что мы сегодня снимаем. Можно было сойти с ума.

— По второй «Ассе» это заметно, хотя она, видимо, и задумывалась такой небрежной, вальяжной.

— Она не вальяжная, она вольная должна была быть.

— В «Анне Карениной» одни из последних своих ролей сыграли Янковский и Абдулов. Что это добавляет фильму?

— Это добавляет какого-то странного и очень сложного отношения к тому, что такое жизнь. Потому что они вдвоем, когда снимались в этой картине, были такими баловнями судьбы и такого отменного физического здоровья, и такой красоты, и такой рой всяких каких-то девушек немыслимых вился вокруг них. Я говорил: «Ребята, ну обождите вы, елки-палки, ну мы снимаем» — «А, да-да, снимаем, снимаем». И то, что случилось – это какое-то, я не знаю, указание жизни на что-то исключительно важное. Во всяком случае для меня эта картина еще и драгоценна в силу того, что это последнее свидетельство нашей дружбы.

— Вы когда «Анну Каренину» впервые прочитали, вам кого жалко было?

— Никого мне не было жалко. Мне себя было жалко.

— Школьная программа?

— Да. Думаю, да что же они, господи, хотят-то от меня? Я причем сразу нашел где-то сюжет – чтобы узнать, чем закончится. А потом я случайно… Мы поехали, как это теперь называется, отдыхать. Ну, к концу ВГИКа кто-то пригласил на дачу. Поехали вообще с целью выпить водки. Приезжаем, а никакой дачи нет – есть дачный участок, сотки эти несчастные, картошка какая-то. Водка теплая. Воскресенье, двенадцать часов дня, пить водку – это какое-то безумие. И была там раскладушка разбитая – дай, думаю, возьму ее и пойду в картошку позагораю. Нашел какую-то книжку с оборванными первыми страницами и лег там в картошке. Через пять страниц выяснилось, что это «Анна Каренина» — я не мог оторваться, пока не дочитал до конца. Я покрылся пузырями, просто пузырями оттого, что я не переворачивался и сгорел. Я не понимал, что мне там интересно. А я и сейчас не понимаю, что уж мне так интересно.

— И все-таки – вы за Каренину или за Каренина?

— Мне всех вместе жалко и за всех вместе радостно. Когда я снимал «Анну Каренину», то поражался, что это вроде как трагическая картина, но чувство от нее какое-то исключительно светлое. Как будто я снимаю «Я шагаю по Москве», я все время себя на этом ловил. Вот как ни странно, главное ощущение от картины можно сформулировать вот так: (напевает) «Бывает все на свете хорошо. В чем дело, сразу не поймешь». Бывает все на свете и ужасно, и трагично, но есть впечатление, что все-таки в конечном итоге все мы не свиньи, каждая из которых норовит урвать свой кусок, а все мы люди. Все мы в одинаковой степени несчастны и счастливы оттого, что мы здесь. Это Твардовский когда-то гениальные стихи написал про белый свет, перед смертью самой: «Я здесь побывал и отметился галочкой». Почему-то после этой жуткой истории измен, страданий, убитой лошади с переломанным позвоночником остается ощущение, ощущение, что очень хорошо, что я здесь побывал и отметился галочкой. Странно.

— Как вам кажется, откуда возник ваш образ протестного режиссера, несмотря на то, что вы явно лирик, а не революционер?

— А что, разве Маковецкий, который меня в «Ассе-2» играет, протестным режиссером выглядит? Я все время говорил Сереже – он же замечательный актер, умница: «Сережа, никаких умных глаз». На самом деле, я почти болван, понимаешь. Почти болван, но очень искренний. Я в общем так оцениваю свое художественное творчество.

Сайт «Знаки» выражает благодарность организатором Одесского международного кинофестиваля за помощь в организации интервью.